Почему России необходимы собственные цифровые платформы, как искусственный интеллект изменит медиа и что может повлиять на рождаемость? Эти и другие темы главный редактор RT Маргарита Симоньян обсудила во время встречи с медиасообществом в Пскове.
Цифровой суверенитет: почему России трудно достучаться до зарубежной аудитории
— Я впервые в Пскове. Каким-то образом получилось, что я была и в Салехарде, и в Благовещенске, где только не была, а в Пскове — нет. Хотя вроде бы от Москвы до Пскова ехать всего ничего. Очень рада наконец побывать здесь.
— Как вы оцениваете будущее журналистики на фоне стремительного развития искусственного интеллекта?
— Я не знаю, что будет с журналистикой. Я знаю, что будет с человечеством: всё плохо кончится, если не остановить развитие ИИ. Я написала книгу, может быть, слышали, она называется «В начале было Слово — в конце будет Цифра».
В этой книге я очень сильно ошиблась, потому что мне казалось, что у нас ещё есть несколько десятилетий до того, как это всё произойдёт, но это происходит гораздо быстрее.
Мне сложно уже думать о судьбе журналистики, когда на кону судьба человечества, если все не договорятся и развитие искусственного интеллекта не будет остановлено.
— Какие инструменты остаются для донесения российской информации до зарубежной аудитории?
— Листовки разбрасывать с самолётов, разве что. Все возможности, которые есть, мы используем. В Италии, может быть, вы видели, сейчас огромный скандал: мы там, как первые христиане в катакомбах, проводим подпольные кинопоказы, распространяем подпольную прессу. Людей за это преследуют — и тех, кто это делает, и тех, кто смотрит.
Я столько раз об этом говорила во всех эфирах и везде, что уже немножко язык устал. Мы профукали — я имею в виду мы как государство — способы донесения информации.
Все эти годы мы играем в кошки-мышки с ЦРУ. Открываем какие-то подпольные, никак с нами не связанные каналы — в Facebook*, Instagram*, во всех тех средах, через которые сейчас распространяется информация. Через какое-то время ЦРУ понимает, что это наше, и мы утром просыпаемся: 386 каналов закрыто на испанском языке, 4 015 — на английском. За одно утро. Мы открываем новые, и эти кошки-мышки продолжаются.
Почему это происходит? Потому что люди и структуры, которые должны были за эти годы создать свои Telegram, свои Instagram, свои Facebook и свои YouTube, этого не сделали. У России есть ядерная бомба, и даже в области балета мы впереди планеты всей. Но нет вообще никаких сколько-нибудь значительных для мира, а, к сожалению, и для самой России средств передачи информации.
Вот худо-бедно запустился MAX. Он начал работать в самой России. Это замечательно, потрясающе, но это произошло лет на 20 позже, чем следовало. Я представляю, как тяжело ребятам, которые сейчас всё это делают, пытаться догонять. Я знаю этих людей, и не их вина, что это было упущено тогда, когда нужно было делать.
Сейчас уже информацией управляет искусственный интеллект. Пока это он делает в интересах владельцев, то есть стран, которые владеют искусственным интеллектом. Но очень скоро он будет владеть всем этим в своих собственных интересах. Что мы будем делать тогда, я не знаю.
— Насколько западная риторика, на ваш взгляд, влияет на российское информационное поле?
— Глубоко проникла. Вообще не должна была проникнуть, но глубоко проникла. Facebook* запрещён, Instagram* запрещён — смешно же просто. У всех наших проектов в Instagram* с тех пор, как он запрещён в России, аудитория выросла.
Наше информационное пространство профукали. Могу пять раз повторить. У нас всё работает — их; у них ничего наше не работает. Точка.
Кто этим занимался, этим не позанимался. Сейчас сделали MAX, чтобы это был мессенджер в нашем пространстве. Но что дальше? У нас есть какой-то всеобъемлющий Google, всеобъемлющий Facebook*, который везде, или Instagram*, который везде? Нет. У нас был Telegram — и того нет. Он же был наш. Нету. Что я могу сказать, кроме того, что расстраиваться?
Не ради охватов: зачем СМИ поднимать острые темы
— Должны ли региональные СМИ во время информационного противостояния поднимать местные проблемные темы — плохие дороги, аварийные здания, другие недостатки? Не становится ли такой контент инструментом для противника?
— Это очень важный вопрос. Я прекрасно понимаю, о чём вы говорите: подхватят те же хохлы и скажут: смотрите, у них там в Пскове дорог нет, или тигру мяса не дают. И это будет использоваться в целях пропаганды. Неприятно, когда так происходит.
Но с другой стороны — и не говорить нельзя. Ну как так? Мы же всё-таки журналисты. Поэтому во время войны я бы призвала всех отказаться от представлений о чистой журналистике, о журналистике ради журналистики. И всегда задавать себе вопрос о целеполагании.
Какова ваша цель? Вы хотите рассказать про эту разбитую дорогу, чтобы сорвать себе кусочек славы, чтобы к вам пришли ещё 35 подписчиков или на какие-то доли процента выросла аудитория радио, телевидения? Это плохое целеполагание. Это тщеславие, гордыня. А гордыня, как известно, великий грех.
А если вы хотите рассказать про эту дорогу, потому что, вероятно, кто-то из тех, кто за неё отвечает, благодаря вашему репортажу обратит на неё внимание и отремонтирует, а вы таким образом принесёте пользу людям, тогда это надо делать. Это хорошая мотивация.
— Россия, по вашему мнению, движется к миру или к новой эскалации?
— Мы идём к миру. Мир идёт к эскалации. Всё, чего мы пытаемся добиться от Украины, — мира, потому что войну начала Украина в 2014 году. Если кто-то из вас за это время хоть раз ездил в Донбасс, то у него не может быть в этом никаких сомнений.
За спиной Украины стоит Европа, в первую очередь Великобритания, которая не хочет останавливать эту войну. Они будут продолжать, пока мы не сделаем так, что вести её они больше не смогут.
А мы не хотим никакой войны и не хотели. Поверьте мне: я работаю в этих кругах с 19 лет, а мне 46. Никто не помышлял ни о какой войне, пока они не начали.
Отложенное родительство: почему молодые люди не спешат заводить детей
— Почему, по-вашему, молодые люди откладывают рождение детей и что может изменить ситуацию с демографией?
— Я родила первого ребёнка в 33 года, считала, что очень рано, и в итоге у меня трое детей. Я мало знаю мужчин в 30 лет, которые готовы брать на себя такую ответственность.
Наши мамы рожали в Советском Союзе, где ответственность за ребёнка во многом брало на себя государство. Там были институты, которых сейчас вообще нет. Например, такой институт, как ясли. У нас во всей стране нет ни одной ясельной группы в том понимании слова «ясли», в котором это существовало в Советском Союзе: женщина выходила из роддома, в два месяца отдавала ребёнка государству и возвращалась на работу.
Я об этом тоже много раз говорила: и президенту на каких-то встречах, и в эфире. А сейчас этого нет. Где дворцы пионеров с бесплатными кружками? Где они? Где это всё?
Сейчас человек должен делать всё сам. Поэтому и рожают поздно.
Я лично не знаю русских людей, сознательно выбравших чайлдфри. Я знаю много иностранцев, в том числе тех, кто работает в моей редакции. Зато знаю очень многих, и сама к ним отношусь, кто не был готов рожать, пока не сможет позаботиться о ребёнке и дать ему всё, что требуется.
Пока государство не построит систему, с демографией ничего не поправится. Ни одна работающая женщина, настроенная на карьеру и участвующая в экономике страны, и тем более мужчина не будут рожать троих и больше детей, понимая, что их не с кем оставить, чтобы вернуться в эту самую экономику. Не рожают не потому, что не хотят, — родят попозже.
— В вашей редакции охотно отпускают сотрудниц на больничный, когда болеют их дети?
— Конечно. Более того, если мы знаем, что человек не злоупотребляет больничным, мы оплачиваем его сверх положенного.
Кроме того, у нас есть ясли на работе. Вы не представляете, каких усилий это стоило. Теперь сотрудницы могут приносить младенцев с собой и оставлять их в этой комнате под присмотром.
Не текстом единым: зачем журналисту быть психологом
— Почему героям, в том числе вернувшимся со специальной военной операции, бывает трудно согласиться на интервью? Как журналисту найти к ним подход?
— Такая проблема была всегда. Одна из главных задач журналиста — расположить к себе человека, уговорить его дать интервью. Я прекрасно это помню по своей работе репортёром. Тексты я писала быстро, монтировала быстро, всё делала быстро. А самое сложное было — уговорить, упросить.
Журналист не в последнюю очередь психолог. Надо найти подход к человеку. В этом и есть мастерство. Оно не только в том, чтобы три слова друг с другом связать.
В моём случае, когда я была телевизионным репортёром, мастерство заключалось в том, чтобы за кратчайшее время, отведённое на съёмку репортажа, обаять человека, уговорить, расположить к себе, заставить разговориться, вытащить из него эмоцию в хорошем смысле слова. Чтобы он не закрылся перед камерой, не стал деревянным, а действительно поделился тем, что у него случилось — радостным или грустным.
Я помню, как сгорала от ужаса, стыда и неловкости, стоя в аэропорту и встречая самолёт, на котором прилетели родственники людей, погибших в авиакатастрофе: другой самолёт, летевший в Новосибирск из Израиля, во время учений случайно сбила украинская ракета. Они выходят из самолёта, рыдая. Представляете, в каком они состоянии?
Наверное, это был первый мой такой репортаж, где мне нужно было взять хотя бы один-два синхрона, чтобы хоть что-то кто-то сказал. Я обязана была это сделать: это моя профессия. Иначе я профнепригодна, и никто не будет держать меня на работе. Я помню, как сгорала от стыда с микрофоном, протягивая его этим людям, чтобы они поделились, что-то сказали. Это тяжело, но это огромная часть репортёрской профессии.
После того случая с самолётом таких ситуаций было в моей работе очень много. Был Беслан. Представьте, какой ужас был там. Но никто мне ни разу не сказал: «Куда ты лезешь со своим микрофоном? Нам и так плохо». Наоборот, подходили и говорили: «Ты родная, любимая», приносили свои последние осетинские пироги.
Человек на том конце микрофона чувствует симпатию, сочувствие, действительное желание помочь. Это, как правило, работает.
— Как вы справляетесь с высокой нагрузкой, усталостью, выгоранием?
— В Instagram* прочитали? Не читайте больше такие вещи. Скажите это моей бабушке, которая в девять лет в оккупированном Крыму кормила всю семью, младших братьев и сестёр, о том, что у вас нет сил. Я просто хочу посмотреть на её реакцию.
Я не верю в это. У меня рак, на днях годовщина смерти моего мужа. У меня трое маленьких детей. У меня есть силы.
Я считаю, что это и есть западная пропаганда, которая проникла в наше общество: эмоциональное выгорание, личное пространство, детские травмы.
Мы не такой народ. Нас специально собираются сделать такими хлюпиками, понимаете? А мы советский народ великий, до этого — великий русский народ, который выстоял и выстроил блокадный Ленинград.
Делать надо то, что ты должен делать. Мы пришли в этот мир, как мне кажется, не для того, чтобы любоваться красивыми картинками. Мы пришли для проверки. У взрослых людей очень много обязанностей.
Мы — первое поколение в истории человечества, у которого вообще есть роскошь задумываться о таких вещах, как «что-то я устал». У предшествующих поколений — не берём малюсенькую прослойку избалованного высшего света, берём нормальных людей — не было секунды подумать, устал я или не устал.
Вспоминайте своих бабушек, вспоминайте блокадный Ленинград, вспоминайте людей, которых эвакуировали на Урал и которые работали на заводах. Ничего, выжили, не уставали, эмоционально не выгорели. И нам не стоит.
— А как вы отдыхаете?
— Я не знаю, что такое отдыхать. Когда я пишу книги, например, я отдыхаю. Это считается или нет?
— Планируете ли вы новую книгу?
— Не знаю, напишу ли, успею ли. Не уверена.
Давным-давно я хочу рассказать историю своих бабушек и прабабушек, которые пережили геноцид, потом Гражданскую войну в России, потом Великую Отечественную войну, оккупацию, депортацию — много всего. Мне хотелось через их историю показать историю страны: как через конкретные судьбы, конкретных женщин раскрывается и преломляется история страны.
Но это, конечно, целая эпопея, и на неё нужно время, которого нет. Но, надеюсь, Бог даст.
От редакции к личному медиа: как журналисту из региона найти свою аудиторию
— Нужно ли журналисту из региона уезжать в столицу ради профессионального роста?
— Я прекрасно понимаю ваш вопрос, потому что у меня самой была такая дилемма 25 лет назад, когда я уезжала из родного Краснодара в Москву. Я уезжала, потому что достигла регионального потолка.
Так сложилась жизнь, что очень рано, в 20 лет, ещё учась в университете, я возглавила корпункт ВГТРК по югу России. Но всё равно хочется двигаться вперёд. В итоге я уехала в Москву.
Но это было 25 лет назад, когда журналистика была журналистикой в прямом смысле слова. Тогда не было никаких блогеров и не было размытой грани между журналистом и блогером.
Я помню, 15 лет назад на международных форумах мы обсуждали, в чём разница между user content — контентом, сгенерированным пользователем, то есть блогером, — и достоверным, проверенным контентом проверенного СМИ. Представители BBC вставали и говорили: «Ну как же, нашему бренду человек всё равно доверяет, а Васе Пупкину, который что-то написал на коленке, — нет». Это давно не так.
Доверяют ли бренду или Васе Пупкину сегодня — большой вопрос. И кто круче: журналист в составе большой редакции или отдельно взятый Вася Пупкин — тоже большой вопрос. По-разному бывает.
Если бы 25 лет назад я сказала вам, что однозначно надо ехать в Москву, то сейчас я говорю: становитесь известным и уважаемым человеком в своём городе.
Сейчас, пожалуйста: открыли в MAX свой канал — наполняйте его контентом. Рассказывайте о том, о чём говорят псковичи. О дорогах, которые требуют ремонта, о чём-то ещё, о том, о чём болит сердце у жителей вашего города.
Месяц, два, три покрутитесь — и не успеете оглянуться, как редакции начнут приходить к вам, брать у вас интервью, приглашать, спрашивать.
Я знаю массу примеров, когда в Москве люди уходят из редакций, открывают свои проекты на видеоплатформах и в соцсетях. Они зарабатывают в десять раз больше, чем была их зарплата в редакции.
Но получается это, мягко говоря, не у всех. Для этого действительно нужен талант и трудолюбие.
И ещё совет, который мне дали, когда я очень хотела стать собкором, но у меня всё никак не получалось. Я объездила весь край и окрестности, занимала деньги у всех, у кого могла, потому что нужно было платить за бензин, арендовать камеру, платить оператору, хотя бы где-то ночевать в командировках.
Я ныла, говорила, что, наверное, ничего не получится, пойду с тётей-челноком возить из Италии шмотки, потому что другого выхода нет.
А мне сказали: «Кто не хочет — ищет причины, а кто хочет — ищет возможности». Я взяла себя в руки и, видите, всё получилось. И вам того же желаю.
*Meta Platforms Inc., владеющая Facebook и Instagram, признана экстремистской организацией, её деятельность запрещена на территории России.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
